Все же любопытство победило, и я прочел-таки и вторую, ставшую источником скандала на премии Белкина, повесть, которую, как утверждают многие, обошли незаслуженно. Называется произведение «Кома», автор Эргали Гер.
Героиню повести зовут революционным именем Комэра, сокращенно Кома, по этому имени повесть и названа. Но и намек на коматозное (беспомощное) состояние поколения Комэры Георгиевны, конечно, присутствует.
Описанная в повести история проста и знакома: Кома — человек советского строя, на пенсию пошла в девяностые годы, жила вдвоем с сыном-историком. Что такое девяностые годы, полагаю, все знают, и автор тут не привносит ничего нового: все это слишком свежо для всех и слишком болезненно. Для поколения Комэры почти всегда это был поиск утраченных идеалов, и многие из ее поколения эти идеалы находили в религии, сектантстве. Кома стала членом некоего православного ордена, вдохновившись речами Учителя и благородным трудом на свежем воздухе: члены ордена убирали парки, набережные и пр. Неожиданно у ордена появилась возможность построить жилищный комплекс, но на него нужны были деньги. Рядовые члены общества продали свои квартиры (как удачно Гер выбрал тему, учитесь, молодежь: что как ни квартирный вопрос объединяет всех россиян поголовно, а для москвичей это вообще карма, судьба, та же религия), деньги вручили Учителю, полтора года ютились в общежитии, где Кома была старостой. В итоге, как вы понимаете, многие из рядовых членов ордена не увидели ни квартир, ни денег, в том числе и Кома, волею судьбы и Учителя уступившая свою квартиру такой же страждущей несчастливице с двумя детьми. В довершение всех бед у Комы смертельно заболевает сын, нет денег на операцию, она просит милостыню, но известный ей еще по ордену православный священник отговаривает ее от попрошайничества, прося вверить все воле Божьей. И деньги действительно находятся: та несчастливица, которой Кома отдала свое жилье, приносит ей полторы сотни тысяч (тут я всплакнул). Однако в результате операции сын умирает. После этого, кажется, умирает и сама Кома, по всей видимости, замерзает на кладбище на сыновьей могиле: финал насыщен мистикой и определенно сказать, что Кома умерла, пожалуй, невозможно: там и Матрона Московская, которая до этого пару раз проскальзывает в повествовании, и плачущий в небе младенец, и псалом из-под земли, а четкого по форме обнаружения трупа не выявлено.
Непосредственное впечатление (а меня именно оно интересует в первую очередь) от прочтения следующее: начало тяжеловатое, какая-то знакомая полухнычащая интонация автора раздражает; да и рассказ о том, о чем всем нам известно (мало что ли слышали мы о таких бабках, да у нас у каждого по паре таких старух за спинами, да и сами мы вот такие же точно неудачники-сыновья, да и годы те знаем не хуже автора), кажется не таким увлекательным; по интонации кстати Гер вполне напоминает советских авторов, да того же Астафьева (Урна из «Печального детектива» не родня ли Комы, пусть и дальняя?), то есть ничего радикально нового ни в плане подходов, ни в плане языка, ни в плане своего взгляда, своей писательской колокольни там нет. Вообще, друзья, самое интересное — когда открываешь книгу и с первой строчки видишь, что у автора все свое, не ворованное и не заимствованное, а выработанное, ну или данное от природы. У нас же таковых почти не случается, ибо закон жанра и закон стаи да и закон славы-известности гласит: каждая новая звезда должна по меньшей мере в половину напоминать предыдущую, только тогда ее не боятся, ее признают (узнают) и допускают к сервировке. Что-то же радикально новое (великое) не проходит: ответственные товарищи, решающие кому жить, а кому не очень, склонны к постепенности, к неспешности, эволюционные скачки в культурной среде не поощряются.
Также и Эргали Гер напоминает слишком многих. Плюс пребанальнейшее начало, перевалить которое стоит определенных усилий. Интерес пробуждается, когда сын Комы Алексей, в комнатке которого собиралась прогрессивная молодежь историко-архивного института становится стукачом. Как-то это неожиданно вправлено, и с этого момента историю маленькой семьи Комэры Георгиевны уже воспринимаешь ближе, чувствительнее, я бы даже сказал, индивидуальнее, семья эта выходит из сотен тысяч других таких же семей, становится по меньшей мере семьей твоих близких знакомых, за которых переживаешь, к которым не безразличен.
Дважды или трижды в повести появляется автор: Кому называет тетей, и выясняется, что он вроде как учился с Алексеем на одном курсе. Последняя строка повести посвящает это произведение всем нашим мамам. Такая привязка еще более индивидуализирует историю, прибавляет ей истинности, документальности. Посвящение же мамам снова забрасывает нас на всеобщность, на всю страну, на всех, загубленных нами старушек и их детей. Авторское присутствие и такие забросы я бы поставил в плюс повести (хотя и с сомнением).
К середине напряжение нарастает, что весьма удивительно, ведь в эпопее со строительством, нам, читателям, с самого начала ясно, чем все закончится (всех кинут). Здесь налицо умелое использование известного киношного, сериального приема: зритель знает, что в темноте маньяк, и переживает что было сил за ничего не ведающего и не соображающего дурачка-героя. Также и тут поневоле переживаешь за Кому и всех попавших в благородный православный орден. Тот же прием Гер применяет и дальше: совершенно понятно, что сын умрет, и скорее всего именно после операции, и нет бы дать ему дописать книгу о правде, которую он пишет всю жизнь, ведь во время болезни он опять писать начал. Однако мать собирает деньги по метро, мечется, ездит к знакомым и также, хоть и знаешь прекрасно тщетность ее усилий, переживаешь за ее деятельность.
Сын умирает и мать, решив прочитать его книгу о правде, открывает в компьютере соответствующий файл (вот здесь кстати мне видится небольшая несостыковка: всю дорогу компьютер раздражает Кому, она почти ненавидит его, не выносит его урчание. За компьютером сидит только сын, сидит много, а перед смертью работает даже директором интернет-клуба. Однако, как только сын умирает, мать уверенно влазит в машину, рыщет по папкам, проверяет корзину, а впоследствии извлекает и жесткий диск, чтоб отнести его в редакцию газеты, где сын изредка публиковался. Что-то это как-то слишком шустро для ненавидящей компьютеры старушки). Книга же, которую писал сын, книга о правде, состоит только из двух слов: «Правды нет». Вот это ужасно. От таких ходов, друзья, меня блевать тянет. Это же дешевка, Голливуд, коммерция. Да, для толпы, попсы это сработает, но взрослый литератор подобными штучками обнаруживает лишь свою незрелость. Из той же серии: фашисты врываются в комнату с намерением всех перестрелять, а мальчик ни с того ни с сего начинает бренчать на пианино. Озадаченные фрицы ретируются, мальчик живехонек.
Недавно прочел у какого-то умного автора, что литераторы в нашу эпоху, когда цивилизация, массовая культура так и спешит из всего сделать мультик, комикс, слезливую мелодрамку для жующей поп-корн публики, должны создавать такие книги, чтоб их невозможно было поставить на сцене, экране, чтоб их нельзя было удешевить, пересказать иным способом, кроме как с помощью писаных слов. В этом жизнь и перспектива литературы. Гер же напротив как будто писал сценарий причем, увы, именно для современно да еще российского кинематографа: дешевого, неумелого, плаксивого, неглубокого. Не удивлюсь, если уже кино по этой повести снимается с какой-нибудь Гурченко в главной роли.
А вообще главный вопрос по прочтении этой книги такой: можем ли мы сейчас осознать да еще и закрепить это осознание художественно, литературно, то, что произошло с нами и с нашей страной в девяностые годы? Может ли сейчас быть написана настоящая, большая, мудрая книга о брошенном на произвол судьбы советском поколении, о не нашедших себя в современных условиях историках, инженерах, художниках — детях тех самых потерянных советских людей? Или это может быть только слезливая и банальная, хоть и грамотно сделанная история «Комы»? Фактологией тут никого особо не удивишь, можно попробовать уйти в глубины сопереживания, сочувствия, со смирением приняв лично в себя все те беды и боли, в которых многие из нас до сих пор находятся. Эргали Гер такую попытку совершил, и зачесть ее можно, но мелковато пока, мелковато.
О премии Белкина не говорю, мне чихать кому там эти премии присуждают, и если Гер настоящий писатель, а не заказной злободневщик, гонящий слезливую муть под восторги московской толстожурнальной публики (кстати, вполне это допускаю), он не должен переживать, что где-то чего-то не получил. Но для меня его вещь несомненно интереснее Ульяны Гамаюн, и по нынешним литературно-голодным временам вполне на пару премиек тянет.
Антон Нечаев
